00:02 

Another Love Story

Kai-
I tried to be like everyone else, but I'm too much like me
Моя первая попытка написать настоящий любовный роман. Юри, яой, гет. Позже.

-01-

Стрелка часов сдвинулась на одну черточку, и маленькие дверцы, расположенные в верхней части часов, распахнулись. Сирень тоскливо вздохнула. Из дверки выскочило нечто ободранное, долженствующее изображать кукушку, и прокуковало восемь раз.
Ободранным оно было потому, что два непоседливых подростка некогда подстерегли тогда еще миловидную пташку, подло схватили ее, выволокли из гнездышка и вдоволь позабавились, наводя «красоту». Подростков отругали и заставили вернуть пострадавшую на место, и с тех пор она своим видом напоминала им о преступлении.
Сирень знала эту историю очень хорошо, потому что была одним из подростков, и ее, в отличие от второго злоумышленника, действительно мучила совесть каждый раз, когда девушка видела чудовище, в которое превратилась бедная пташка. Не один раз Сирень просила заменить часы, а кукушку забрать к себе в комнату, дабы та в покое и мирских делах провела пенсию, но мольбам не вняли. В конце концов, ей и просить надоело.
Изуродованное создание кукнуло восемь раз и скрылось за дверкой так торопливо, словно боялось, что его снова схватят. Сирень, впрочем, тоже решила поспешить. Хотя в запасе у нее оставалось еще минут пятнадцать, девушка знала, что любое незначительное дело может отнять драгоценное время, и тогда в Академию придется бежать, а бег был ей совсем не к лицу.
Сирень из семейства Маслиновых не спешила и не опаздывала. Девушка эта, которую большая часть знакомых считала то ли скромной, то ли просто замкнутой, была воспитана в таком глубоком уважении к семье, что не позволила бы омрачить ее репутацию подобными глупостями. Хотя, если говорить откровенно, она и наделала много глупостей в жизни, некоторые вещи Сирень усвоила твердо. Возможно, именно эта твердость и упорство в мелочах и снискали ей сомнительную славу человека странного, пусть даже и обладающего несомненными талантами и незаурядной красотой. Сирень и правда была красива, как может быть красив ливень, только что промочивший вам ноги и испортивший прическу, или ядовитый цветок, отравивший вашего любимого хомячка. Согласитесь, что красоту вы в такой момент заметите в последнюю очередь. Вот и Сирень обращала на себя внимание уничижающим взглядом, небрежным жестом или едким комментарием, так что на любование у человека простого не оставалось времени. Ее внешность воспринималась окружающими как приятное дополнение к молчаливой замкнутости и была, таким образом, еще одной галочкой в условной анкете ученицы Академии, вздумай кто-то составлять подобную анкету. Себя саму Сирень не считала ни писаной красавицей, ни уродиной. Она признавала, что выглядит не так плохо, как некоторые, но на комплименты реагировала либо откровенно недоверчиво, либо равнодушно. Большую часть времени ей было наплевать на внешность.
Правда, сейчас девушка разглядывала себя в зеркало очень внимательно и придирчиво. Первый день в Академии ей хотелось провести настолько хорошо, насколько возможно, а значит, и выглядеть надо прилично. Белая блузка с тонкой лентой под воротничком и серый сарафан чуть выше колен ей, несомненно, шли, а вот скромные черные туфли и гольфы Сирень с радостью заменила бы на босоножки на каблуке, благо, было достаточно тепло. Впрочем, ради подобного кратковременного удовольствия девушка не стала бы нарушать правила. Вместо этого она немного подвела ресницы, совсем незаметно, ради собственного удовольствия, и мазнула губы блеском. Склонила голову набок, критично оценивая образ в зеркале.
Сирень любила свою бледную кожу, доставлявшую ей столько проблем во время солнечных дней, и густые локоны цвета карамели. Волосы ее – струящиеся по плечам и спине волнистые пряди, были достаточно темными, чтобы девушка не относила себя к блондинкам, и слишком светлыми, чтобы многие считали ее таковой. Скулы у нее были высокими и немного резкими, нос прямым и тонким, а рот маленьким, с четко очерченными розовыми губами, сейчас умащенными блеском. Брови огибали глаза цвета грозового неба плавно и изящно, а ресницы – без туши они казались золотистыми нитями, - росли густыми ворохом. У девушки был твердый подбородок, красивая шея и немного угловатые плечи, делавшие ее похожей на подростка, который еще не совсем определился, кем ему вырасти – мальчиком или девочкой. Впрочем, стоило опустить взгляд чуть ниже острых ключиц, как любой заметил бы, что Сирень была, несомненно и определенно, девушкой. На эту же мысль наталкивали и округлые бедра, которые сама она считала слишком широкими, хоть и не лишенными привлекательности.
В общем и целом, Сирень была довольно мила, хотя мне, как автору, не пристало восхищаться ею столь откровенно. Леди эта, окруженная флёром негасимого ума и определенной доли высокомерия, возможно, отнеслась бы и к самому автору со свойственным ей пренебрежением, узнай она, что некто осмелился описать ее будни, радости и печали, а также чувственную сторону бытия. Впрочем, не стоит отчаиваться, ведь, пока девушке не известно о моем наглом вмешательстве в жизнь города, немудрено названного Старой Столицей, этой повести ничего не угрожает.
В то утро, с которого начинается наше повествование, Сирень из семейства Маслиновых тщательно готовилась к первому дню в Академии, открывающему весенне-летний семестр. Апрель уже вступил в свои права, превратив город из грязной мартовской лужи в цветущий сад, временами жаркий, но чаще – приятно теплый. Король, официально являющийся главой государства, торжественно объявил о том, что Цветочный бал – мечта любого представителя знати, пройдет в один день с празднованием дня рождения его любимой дочери и наследницы. И Сирень уже представляла, о чем будут шептаться все модницы и модники в Академии. Как бы перещеголять всех на балу, не ударить в грязь лицом и увидеть, хоть краем глаза, Шиповник. Принцесса появлялась на публике так редко, что ее существование долгое время считалось мифом, хотя никто и не понимал, зачем Его Величеству могла понадобиться такая выдумка. Впрочем, Шиповник присутствовала на праздновании Нового Года, пусть и во всегдашней накидке, скрывающей лицо, и порождающей споры о мнимой красоте наследницы. Принцесса вообще порождала много слухов, большей частью ничем не подтвержденных и часто не имеющих под собой никаких оснований.
Для Сирень приглашение на бал было еще одним поводом вдоволь взгрустнуть и попытаться придумать себе какое-то семейное дело, требующее ее присутствие в другом конце страны. К сожалению, тетя Диметра, фактически распоряжающаяся семейными делами от имени главы, по одним ей ведомым причинам желала видеть Сирень среди сверстников как можно чаще. И девушке не оставалось ничего иного, как присутствовать, стоять в углу и огрызаться на приглашения потанцевать с кем-либо, кроме братьев. Сирень свято веровала в то, что Гранат никогда не бросит сестренку на растерзание, ведомый бережно взращенным Диметрой чувством ответственности, которое в некоторой степени было больше чем сам парень.
Гранат, вероятно, считал себя ответственным с той самой минуты, когда Сирень приняли в семью, а быть может, с того момента, когда девушка впервые прибежала к нему в слезах, жалуясь на плохой сон. Или, возможно, ответственность эта проснулась в тот миг, когда Диметра застала их целующимися в библиотеке главной резиденции. Но, независимо от времени рождения, ответственность сопровождала Граната всегда и всюду, стоило ему вспомнить о сестре, хотя и выражалась порой столь дивными способами, что никто из посторонних никогда не заметил бы и следа ее в отношениях между родственниками.
Вот и сейчас брат спустился в холл, дабы убедиться, что девушка уже оделась и готова к выходу, но, вместо того, чтобы остановить ее критическое самосозерцание, вполне способное задержать обоих дома еще долгое время, он лишь взъерошил карамельные локоны, тем самым отстрочив выход на несколько минут, которые ушли на торопливое причесывание и гневно-недовольные возгласы. Когда же Гранату, наконец, удалось вытащить сестру на улицу, она все еще выглядела смертельно оскобленной.
- А когда мы начнем ездить на машине? – спросил парень, понимая, что первой Сирень теперь с ним не заговорит.
- Ты можешь начать хоть сегодня. А я боюсь машин. К тому же автобус удобнее в сто раз.
- И едет в два раза медленнее.
- Зато не придется сидеть на пороге, дожидаясь, пока все соберутся.
- Вообще-то, мы могли бы вставать позже и высыпаться.
Тут Сирень сочла за лучшее промолчать, ибо сон был ее любимой больной темой. Если бы только Единый дал ей возможность, девушка спала бы сутками, свернувшись клубочком под ворохом одеял и сладко посапывая. Но, к сожалению, Садовник не озаботился уточнить у своего создания все детали, прежде чем создавать мир, а остальные люди почему-то считали, что вставать нужно рано. И даже пословицы какие-то измыслили, оправдывая собственное необдуманное решение.
- В любом случае, я еду на автобусе, – сказала свое веское слово Сирень и поспешила на остановку, не забыв гордо вздернуть носик, и тут же споткнулась, зацепившись носком туфли о неожиданно возникший перед ней бордюр цветочной клумбы. Девушка тихо пробубнила что-то о личностях, высаживающих растения перед ее, Сирень, домом, но не остановилась.
- Ты до автобуса сама не дойдешь даже, – скептично заметил Гранат, понимая, что поедет с сестрой так, как ей хочется. Порой переубедить ее просто не представлялось возможным, впрочем, как и его самого, когда ему вдруг хотелось сделать что-то именно так, а не иначе.
Если уж говорить только правду, то Гранату не слишком-то и хотелось спорить. В случае надобности, он, возможно, и затащил бы упирающуюся и ругающуюся на чем свет стоит сестру в машину, но риск быть укушенным и покаленным не стоил сомнительного удовольствия избежать поездки в автобусе, которая Гранату, в общем и целом, была довольно приятна.
Мало кто из посещающих Академию студентов вообще использовал этот вид транспорта, большинство же ездящих на автобусе выходили значительно позже, потому их с Сирень утреннее путешествие практически всегда оказывалось уединенным и на удивление спокойным.
Вот и сейчас, уютный фургончик цвета капучино ждала их на станции почти пустая, за исключением нескольких девочек, разложивших свои сумочки на заднем сидении. Если бы Гранат дал себе труд обратить внимание на их присутствие, то заметил бы смущенную улыбку симпатичной блондинки с очаровательными хвостиками, перехваченными голубыми лентами, но парень был занят помощью Сирень, которая, стоило ей занять место у окна, уперлась в него взглядом и больше не реагировала на окружающее.
Тут я поспешу сразу же развеять любые домыслы читателя, способные возникнуть после упоминаемого выше поцелуя брата и сестры, в процессе которого они были обнаружены заботливой тетей Диметрой. Следует заметить, что поцелуй, а если стремиться к точности, несколько поцелуев, подслащенных жаждущей нового опыта юностью и томящим чувством запретного, имели место года четыре назад, однако, не будучи ни осужденными, ни хотя бы отмеченными строгим замечанием, поцелуи эти быстро утратили свой вкус.
Чувства Граната к Сирень на день описываемых событий имели совершенно платоническую основу и были одновременно и братскими, и, в то же время, подозрительно напоминали заботу хозяина о безумно дорогой и столь же вредной зверушке. Не приуменьшая роль обычной дружбы в отношениях этой пары, отмечу так же, что без Сирень жизнь Граната стала бы, несомненно, куда более скучной, и, возможно, именно боязнью скуки оправдывал парень свою нежную опеку над сестрой.
Что касается девушки, в ее голове прочно закрепилась мысль, что брат является необходимой частью имиджа, жертвовать которой нельзя ни в коем случае. Помимо этого, она считала свои долгом обеспечивать Граната достаточным количеством возможностей опекать ее, и весьма успешно делала вид, будто не замечает этой опеки, ведь любое упоминание о заботливости способно было довести парня до состояния, которого опасались не только в Академии, но и в семье.
Все вышесказанное могло навести читателя на мысль, что Гранат отличается поразительно спокойным нравом и зрелостью суждений. Спешу заметить, что это никоим образом не соответствует истине. Гранат, действительно, достиг вершин в способности не замечать того, что вызывает у него раздражение, но если уж что-то бросалось ему в глаза, то парень очень быстро приходил в ярость. А, учитывая, что разозлить его могло практически все в бренном мире, никто не знал, в какой момент эта каменная глыба вдруг разразиться выбросом магмы. Впрочем, будучи не только мастером сдерживать свое восприятие, но и гением в области начхательсва на окружающую его реальность, Гранат научился вполне сносно существовать в этой несовершенной со всех сторон вселенной, большую часть времени пребывая в спокойном состоянии умиротворенности и не высказывая своего презрения к окружающим.
Сирень была, пожалуй, единственным фактором в жизни, который способен был не только довести парня до белого каления в мгновение ока, но и одновременно вызывал у него усталое смирение. Общение с сестрой доказывало, что в мире не все так плохо, как могло показаться, и в то же время настраивало Граната на терпение ко всем глупостям, которые еще способны выкинуть люди.
Брат с сестрой были близки, несмотря на все разногласия и даже то, что, по сути, родными они друг другу не являлись. Сирень привели в резиденцию, когда ей было одиннадцать, и с тех пор все высокородное общество страны считало ее членом семейства Маслиновых, хотя откуда и зачем притащила тетя Диметра девочку, не знали даже близкие родственники. Гранат, впрочем, привык считать Сирень сестрой, так что переубедить его в обратном не смог бы никто – если уж парень упирался в какую-то мысль, то делал это на совесть.
- Интересно, куда мы спешим?
Сирень бросила вопрос в воздух, но водитель услышал и обернулся, за что получил от девушки возмущенный взгляд.
- А разве он не должен следить за дорогой?
- Должен, – покладисто согласился Гранат. – Мы едем медленнее улитки.
- Преувеличение, – авторитетно заявила сестра. Подумала и добавила. – Наглая ложь.
Девочки с заднего сидения захихикали, Сирень вцепилась в поручни мертвой хваткой, а парень скучающе зевнул. Некоторые вещи никогда не меняются, даже после месячных каникул, когда, казалось, учеба и ежедневные поездки на автобусе остались в столь далеком прошлом, что уже не смогут вернуться оттуда. Вернулись. И снова все стало как раньше.
И, как и раньше, Гранат откинулся на спинку сидения, закрывая глаза и погружаясь в дрему. Он грезил о шелесте лесной чащи, о спокойном шепоте листвы и мягкой траве, в которой босые ноги утопают по щиколотку, когда автобус резко остановился. Через мгновение нетерпеливый голос Сирень произнес.
- Приехали.
- Я знаю.
Он встал, торопясь к выходу – не терпелось размяться, и подал руку, помогая сестре спуститься. У Сирень была узкая и длинная ладонь, бледная и немного холодная на ощупь – кажется, в автобусе сестра замерзла. Впрочем, не успел он выпустить пальцы сестры, как их соприкосновение разорвали.
- Привет!
Радостное восклицание налетело на девушку, порывисто обнимая ее и наспех целуя в щеку. Корица из семейства Лавровых счастливо улыбнулась Гранату, напоминая, что унылый пессимизм Сирень – не самое худшее, что может встретить его в этом мире. Хотя девушка, едва не сбившая с ног первую героиню сей повести, и наслаждалась симпатией любого, кто имел удовольствие пообщаться с ней хотя бы пару минут, ее жизнелюбие и энергия все еще пасовали перед особо закостенелыми личностями, к которым, к слову, относились оба члена семьи Маслиновых.
Гранат стойко сносил непрекращающуюся болтовню Корицы, ее подпрыгивания на месте от нетерпения и даже регулярные порывы приобщить его к ежеутренним обниманиям. Сирень же, в свою очередь, находила во всем этом определенную меру извращенного удовольствия.
Она познакомилась с Корицей месяцев восемь назад, и с тех пор отношения эти, в силу давности и интенсивности быстро окрещенные крепкой дружбой, не уставали поражать даже самих девушек, чего уже говорить об окружающих. По сути, любой человек, наделенный мало-мальски развитой логикой, однозначно ответил бы вам, не тратя и мгновения на раздумья, что дружба между такими личностями невозможна. И дело даже не в разнице темпераментов, которая, хотя и бросалась в глаза при первом же взгляде, на деле была не так и велика, а, скорее, в банальном крушении надежд, постигшем девушек через первые несколько месяцев знакомства.
Чтобы объяснить любопытному читателю суть сего явления, или, быть может, окончательно разочаровать его в сем повествовании, автор счел нужным раскрыть подробности тех ожиданий, которыми обладали Сирень и Корица в самом начале их взаимоотношений. Ожидания эти, вскоре растворившиеся в полной невозможности их осуществить, были такими же наивными, как и надежды, покрывшиеся мелкой сетью трещинок. Им, конечно же, и не суждено было, уцелеть. Последовавшие за крушением кратковременных идеалов разочарования, пожалуй, целиком и полностью отражали саму наивность наших героинь, не привыкших, не смотря на широкий круг знакомых одной и высокомерное презрение к такому у другой, к той человеческой близости, что называется дружбой.
Корица из семейства Лавровых, хоть и окруженная многочисленными приятелями и товарищами, хранила в своей, на первый взгляд, простой душе огромный чулан, до верху заставленный пыльными сундуками. Сундуки эти, старые и раздувшиеся, с изъеденными ржавчиной петлями, Корица закрыла так давно, что содержимое их казалось далеким и непонятным даже ей. В то же время, девушка, как и любой человек, время от времени испытывала вполне объяснимое беспокойство, понять которое, впрочем, она сама не могла. Беспокойство, свидетельствующее о том, что страстное желание самопознания и присущее ей в полной мере любопытство снова проснулось, требуя отпереть чулан и исследовать его до дна, тревожило Корицу.
Дело в том, что эта невинная, и на первый взгляд, исключительно чистая в помыслах девушка, хранила в душе столько же жестокости и самолюбия, сколько его содержится в любой другой душе. Нет, автор не стал бы обвинять Корицу в эгоизме, по крайней мере, в эгоизме большем, чем присущий любому из нас. Хочется лишь заметить, что девушка была так же полноценно неоднозначна, как другие. Впрочем, поверхностные знакомства хороши именно тем, что партнеры по общению могут позволить себе полное отрицание какого бы то ни было качества, которое им не по душе. Точно так же, как и сам человек вполне способен сыграть любую роль на уровне аматера. Таким образом, Корице не приходилось открывать пыльные сундуки своей природы, и она, наравне с окружающими, наслаждалась прелестной картинкой собственного дружелюбия, омрачаемой кратковременными приступами смутного беспокойства, о котором упоминалось ранее.
В такую вот размеренную жизнь девушки и вторглась Сирень, в мгновение ока разрушившая эту идиллию. Известно, что при оценке других разумных обитателей мира человек использует ничто иное, как себя самого, а значит, лишь столь испорченная личность, как Сирень, могла заподозрить Корицу в каком-либо злом умысле. Только Сирень, почитавшая грех за жизнь, и всем существованием подтверждавшая собственную греховность, могла предположить, что в Корице есть недостатки. Таким образом, только Сирень смогла рассмотреть в Корице полноценную личность.
Следует, правда, сразу отметить, что ни одна из девушек не осознала в полной мере этот факт, изменивший, возможно, всю их жизнь. Дружба, подогреваемая двусторонним влиянием, дававшим им энергию и цель для постоянного изучения жизни и себя в ней, уже родилась, когда Сирень, без раздумий, постучала в дверь чулана и, узрев заполнившие его пыльные сундуки, восторженно захлопала в ладоши.
Корица долгое время считала подругу существом из другого мира. Этот тип личности был ей настолько неизвестен, что девушка, впервые увидев его представителя, искренне восхитилась. Для нее Сирень была чем-то возвышенным, познавшим сферы, недоступные пониманию простых смертных, существом, возможно, в чем-то жестоким, но кто стал бы требовать от иностранца правильного произношения.
Сирень же, в свою очередь, никогда не встречала столь милого создания. В границы ее мыслей, где прелесть была практически полным синонимом глупости, никак не вмещался образ Корицы, в которой чистота очарования успешно сожительствовала с незаурядным умом. Впрочем, не смотря на всю свою проницательность, девушка довольно долго считала, что в сундуках подруги хранятся исключительно цветы и ленты. Общение с Корицей стало для Сирень приятным исключением из того однообразия, которое было порушено их крепнущей с каждым днем дружбой.
На самом деле, в жизни любой пары, будь то влюбленные или друзья, наступает момент, когда придуманные идеалы уступают место более реальным эквивалентам. Порой этот переход становится болезненным испытанием, ведущим к ссорам и полному расторжению отношений, в других случаях, если партнеры заблаговременно сняли верхний слой масок, проходит более-менее плавно. В случае наших героинь имело место нечто среднее. Не обошлось и без трений, но, в общем и целом, девушки согласились, что их приближенное к истине восприятие друг друга в некоторой степени даже приятнее, чем ранние мечты. Таким образом, пусть и не поняв ни себя, ни друг друга до конца, они все же предприняли первые шаги в этом направлении и позволили своей дружбе произрастать на благоприятной почве доверительной искренности.
За сим автор позволит себе закончить это краткое пояснение феномена нежных отношений двух столь неуживчивых друг с другом героинь, дабы вернуться к тому моменту, когда Корица, едва не сбив Сирень с ног, наградила ее поцелуем в щеку, и бурно приветствовала воссоединение всей четверки.
Внимательный читатель тут же возмутится, ведь на предыдущих страницах сего повествования речь шла лишь о трех героях. Принимая этот упрек как должный, позволю себе еще на мгновение уйти в сторону и описать четвертое действующее лицо. Им был Лавр, приходящийся Корице двоюродным братом. Следует сразу же отметить, что он одновременно и походил, и разительно отличался от родственницы. Оба были худыми и тонкими, отчего запястья и лодыжки их иногда, казалось, могли переломиться, но Корица при этом едва достигала до плеча Сирень, Лавр же был выше ее на пол головы. Девушка щеголяла остриженными до плеч буйными прядями цвета черного шоколада, волосы кузена сияли золотым медом, а челка мягко спадала на глаза. Маленький, немного вздернутый носик Корицы казался кукольным по сравнению с тонким и длинным, на взгляд автора чуть более длинным, чем стоило бы, носом Лавра. Только глаза – большие и на первый взгляд столь искренне-невинные, были у родственников схожи, разве что у девушки под ресницами разливался теплый янтарь, в то время как радужка ее брата веяла морозом бледно-голубого льда. Что же касается характера, то он, сохраняя определенную разницу, был чем-то неуловимо общим для этих представителей семейства Лавровых. В любом случае, кузен имел столь же приятную обаятельную улыбку, как и Корица, удерживаясь, впрочем, от бурных выявлений своей радости. За что и был терпим Гранатом, тогда как девушку он выносил не более пары минут, если рядом не оказывалось Сирени, способной своим поведением доказать выигрышную позицию любой другой личности.
В общем, тем апрельским утром, о котором идет речь в первой главе нашей повести, четверка друзей встретилась недалеко от главного входа в Академию – учебного заведения, где все они, вместе со многими другими отпрысками благородных, и не очень, семейств, проводили большую часть своей юности. Днем ранее молодые люди отпраздновали последние минуты месячных весенних каникул, которые все четверо провели в праздном ничегонеделании, и теперь души их, истосковавшись не только и не столько по учебе, сколько по общению и друг другу, страстно стремились к воссоединению.
- Привет! – радостно воскликнула Корица, наспех целуя подругу.
Сирень возвела очи к небу, недовольная то ли фамильярностью обращения с собой любимой, то ли тем, что автор вот уже третий раз подставляет ее бледную щечку под поцелуй, не позволяя и слова сказать в ответ.
- Доброе утро. – Лавр был куда более официальным, воспитанным и учтивым, чем его родственница, потому не зашел далее вежливого рукопожатия с Гранатом и теплой улыбки в сторону Сирень – целовать ее пальчики он не осмеливался из понятного страха быть преданным казни тут же, не сходя с места.
- Как каникулы? – продолжала радоваться жизни Корица, быстро поняв, что никакой вербальной реакции от Маслиновых не дождешься.
- Тетушка была занудна, как никогда, – тут же возвестила Сирень. – А донья и подавно.
Доньей все члены семьи именовали главу, то ли из уважения, то ли из суеверного страха, что могущественная личность узнает об их словах – не иначе, из уст самого Бога.
- Мы тоже ездили в резиденцию, – снова улыбнулся Лавр.
Улыбка эта, то и дело окрашивающая нежное лицо парня, порядочно раздражала Граната, и давала ему вполне обоснованный повод считать кузена Корицы если не дураком, то уж точно наивным простофилей. Хотя их общение не выходило за границы официальной дружбы, кои давно уже были тщательно изучены и обозначены правилами приличий, Гранат, в общем и целом, относился к Лавру с некоторой долей симпатии. В любом случае, он считал этого юношу куда более сносным, чем большую часть Академии, хоть и признавал, что его наивная доброта способна была подвести парня в любой момент. В мыслях Граната Лавр был невиннее, чем новорожденное дитя. Приехавший в Старую Столицу не столь давно, родич Корицы не успел еще ознакомиться с юным поколением благородной аристократии, и, возможно, не представлял себе широту тех рамок, в которых жили эти молодые люди.
Несомненно, что внешняя граница приличий была узка, как никогда ранее, но граница эта существовала лишь в воображении провинциалов, на деле же молодежь в Старой Столице предавалась всем тем развлечениям, которые были в ходу еще до воцарения нынешнего Короля и терпели всеобщее публичное осуждение. Старшее поколение, чья юность прошла при свергнутом режиме в Новой Столице, так и осталась там, в своих резиденциях. Дети же их собрались в Академии, открытой правителем специально для того, чтобы будущие главы семей приобщились к столичной жизни, и здесь, без присмотра и строгого контроля со стороны родителей и гувернанток, дети эти быстро превратились в представителей одного из самых неоднозначных поколений, населяющих Джонгвон.
Не стоит, впрочем, сразу же презрительно отворачиваться от молодых людей, прибывающих в Академию на автобусах и машинах, словно все они являются чистым воплощением греха и порочности. Они были куда более чисты, чем многие другие. И не так грязны, как казалось оставшимся с Новой Столице родителям. Учащиеся в Академии молодые люди вовсе не являлись жестокими животными. Их самостоятельность и вынужденное одиночество, а так же раздвоенность жизни в стране, которая, приобретя научный прогресс, решила оставить еще и классовое общество, стали плодородной почвой для развития такого полезного в то время качества, как лицемерие. Юноши и девушки Академии не только не говорили то, что думают, они, казалось, вообще произносили лишь то, что на самом деле не имели в виду. Именно это их качество, а вовсе не непомерную развращенность, и имел в виду Гранат, когда опасался за Корицу и ее брата. И если девушку защищала собственная невосприимчивость к тому, что думали о ней окружающие, да еще и некоторый опыт жизни в Старой Столице, то Лавр, с его наивной чистосердечностью, все еще принимал слова людей за чистую монету.
И, видя, как Сирень возится с Корицей, словно та была прелестной куклой, купленной по случаю, Гранат начинал испытывать ответственность за судьбу кузена той, которую взяла под свое крылышко его сестра. А ответственность, как мы уже упоминали, была для Граната важной составляющей его душевного равновесия. Возможно, именно эта ответственность и стала главной причиной, по которой возникла дружба между двумя парнями, объединенными общим чувством людей, вынужденных наблюдать за веселым щебетом их сестер.
- Посещение резиденции – это худшее, что можно делать на каникулах, – подвела итог Сирень, и позволила Корице увлечь себя внутрь Академии. – Кто-то вообще знает, какие у нас сегодня занятия?
- Вступительная лекция, – охотно отозвался Лавр, и улыбнулся теперь уже Гранату, видя, что кузина увела Сирень достаточно далеко. – Надеюсь, они места нам займут.
Гранат пожал плечами. Лично ему было все равно, где сидеть – рядом с сестрой, или в отдалении. Он и так знал, что ничего, кроме шушуканья с Корицей, от нее в ближайший час не дождешься, а потому твердо решил посвятить приветственную лекцию более полезному делу – а именно, чтению любопытной книги, которую он, к сожалению, не успел закончить во время каникул. Определившись же с планами, парень направился вслед за Лавром, чувствуя себя так уверенно и спокойно, как может чувствовать себя только человек, не знающий еще, какие зигзаги судьбы его ждут.

@темы: Another Love Story

URL
Комментарии
2009-06-21 в 17:58 

I may be bad. But I'm perfectly good at it ...
Сначала интересно, потом ты этот интерес подпитываешь...потом есть нужная, но местами скучная информация. Окончание ... хочется читать дальше!

2009-06-21 в 19:48 

Kai-
I tried to be like everyone else, but I'm too much like me
потом есть нужная, но местами скучная информация
ну хорошо хоть, что скучно местами. я думала, весь этот стиль будет скучен...

URL
   

Осколки Зеркала

главная