23:13 

What time is it? - It's Spacetime!
Вторая глава любооовного романа. Герои страдают, читают и женятся. Герои встречают полосатую проблему. Трепещите.
Не перечитывала ни разу Т___Т так ругайте же, ругайте

Цветок второй

Виола Фиалковая, как уже упоминалось, была подобна дуновению ветерка. Она шла по жизни легко, частенько отклоняясь от задуманного пути и сворачивая то влево, то вправо, а то и вовсе оборачиваясь назад без тени сожалений или, упаси Единый, сомнений в выбранном пути. Ее веселое спокойствие, ее оптимистическое равнодушие, ее энергичное недовольство миром – вот те качества, которые так любила в подруге Сирень, и которые так истово ненавидели все остальные люди, коим выпала доля встретить на своем пути сию молодую особу.
Ибо Виола Фиалковая была по-настоящему невыносима. Огромные глаза цвета папоротника, столь открыто и наивно взирающие на мир, не передавали и сотой доли той пакости, которая поселилась в ее прелестной белокурой головке. Виола могла сказать гадость о ком угодно и о чем угодно, сказать не задумываясь, не размышляя долго и не готовя слова заранее. К чести девушки стоит заметить, что говорила она это обычно без задней мысли, а возможно, что и вообще без мысли, ибо Фиалковая никогда не носила в себе желания обидеть или оскорбить – она лишь произносила то, что просилось на язык, каждый раз искренне удивляясь, что слова ее могли причинить кому-либо неудобства. В душе девушка эта была, без сомнений, чиста и невинна, и сердце ее скорее преисполнялось добротой, чем подлостью, но вряд ли кому-то из тех, кто испытал на себе действие ее острого сарказма, был бы интересен сей факт. В конце концов, мало кто оправдывает своего обидчика. Оправдать же Виолу было бы тяжело даже желающим сделать это, ибо докопаться до сути и понять, что именно она имела в виду, могли лишь люди очень упорные и очень любопытные. А также те, кто обладал достаточно большим запасом терпения и внушительно толстой кожей.
Сирень, к которой Виола испытывала почти все дружеские чувства, на которые была способна, была достаточно любопытна. И в некоторой мере даже упорна. Что же до терпения, то, как читатель мог понять по прочитанному, оно наличествовало в душе девушки в такой же массе, как толстокожесть. А именно – в нулевой. Тем не менее, Маслиновая сумела не только простить Виоле все ее многочисленные комментарии, но и продолжала искренне любить девушку, что было само по себе невероятно, и что в полной мере оценила Фиалковая, к которой, кажется, потихоньку начинало доходить, что практически полное отсутствие у нее друзей может быть частично - но только частично! - ее виной. Что же до Граната, то он относился к Виоле так же, как к любому другому надоедливому существу, кроме своей сестры, а именно – с глухим раздражением. Ее отъезд стал для него подарком, ибо саркастичные и полные неизбывной ненависти к миру замечания ее, пусть и часто совпадающие с его собственными мыслями, попросту бесили. Не спасало даже то, что Виола никогда не делала ничего подобного применительно к самому парню, подсознательно понимая, видимо, что в противном случае ни статус подданной короля, ни дружба с Сирень ей не помогут. Тем не менее, когда прошло несколько дней, Гранат понял, что присутствие Виолы – ничто по сравнению с ее отсутствием. Ибо, скучая, Сирень преисполнилась такого сарказма и язвительности, которые и не снились нежной Фиалковой.
Теперь же, по прошествии года, Гранат быть может, даже радовался немного возвращению этой юной особы. В конце концов, он, вероятно, слегка скучал по ней, в чем, конечно, парень не признался бы и под пытками. И в то же время в его душе зрело сладостное предвкушение того момента, когда в Академию впорхнет весенний бриз по имени Виола и столкнется с неумолимой силой Корицы. Ибо Гранат, пусть и молчал большую часть времени, умел наблюдать и замечал то, что оставалось сокрытым для других, а значит, знал что-то, о чем остальные даже и не догадывались. Возможно, только это и делало его счастливым.

Дни в Академии текли размеренно и однообразно, как река в какой-нибудь цветущей долине, не отягощенная ни обрывами, ни даже маленькими впадинами. Они были тягучи, эти дни, словно жевательные конфеты, и невыносимо скучны. Ничего не нарушало покоя и тишины, ничто не прерывало традиционных чаепитий, и ничто не могло развлечь жаждущую развлечений Корицу. Даже весна.
Апрель пролетел незаметно, оставив по себе запах весеннего ливня и яркие пятна цветущих каштанов, аромат которых смешался с теплым воздухом и заполнил собой весь Джонгвон. Корица из семейства Лавровых отчаянно скучала, скука сия портила ей настроение, а явное нежелание Сирень поддерживать ссоры это настроение не исправляло. Тем не менее, со временем, откровенная сердечность Маслиновой начала пожинать плоды, и Корица постепенно возвращалась из состояния агрессии к более мирной апатии, и окружающие ее люди с облегчение вздохнули, исполнившись надежды, что скоро и это минет, вернув им нормальную добрую девушку. Что же до Сирень, то ее удивительное спокойствие и даже, страшно подумать, благостное расположение духа объяснялось вполне прозаично – приближалась пора цветения сирени, а значит, ее День имени, и, кроме того, день приезда Виолы. И даже тот факт, что примерно на тот же период припадает Цветочный бал, не мог поколебать ее уверенности, что мир наконец стал относиться к ней лучше.
В один из таких раздражающе-скучных и удушливых дней раннего мая четверка наших героев привычно расселась за столиком, отдыхая душой и телом от загруженного занятиями утра. Корица пыталась найти успокоение в зеленом чае, Сирень поглощала мороженое из стеклянной вазочки, Лавр непринужденно болтал, не замечая, что его, в принципе, мало кто слушает, а Гранат, как обычно, давил в себе зарождающийся гнев.
- Итак, ты уже решила, какую дату выбрать? – обратился Лавровый к Сирень, когда та отставила вазочку и с любопытством осмотрела стол, выискивая, чем бы запить сладость. Зеленый чай не устраивал ее ни своим вкусом, ни запахом, ни, тем более, тем, что был еще горячим. Все еще продолжая демонстративно крутить головой, девушка улыбнулась.
- Пятнадцатое. Я все продумала. Пятнадцатого мы погуляем у меня, шестнадцатого отоспимся, а семнадцатого будет Цветочный бал. Я бы его прогуляла, но вы же знаете…
Лавровые дружно вздохнули. В прошлом году они не присутствовали на традиционном торжестве, и, не смотря на свои попытки, не смогли убедить Сирень, что лично они ничего страшного в возможности попасть туда сейчас не усматривают, но та, как обычно, пропустила все их слова мимо ушей. Для нее Цветочный бал, как и любое другое официальное мероприятие, был лишь обязанностью, которую ненавидишь, но выполняешь, и на которую, соответственно, можно сколько угодно жаловаться. Дружелюбные Лавровые, которым было только в радость провести вечер в большой компании, так и не смогли понять, отчего у их подруги словосочетание "Цветочный бал" вызывало такое сокращение лицевых мышц, что смотреть на нее становилось страшно. Изнывая от любопытства, Лавр, тем не менее, спросил об этом Граната, и получил вполне содержательный ответ, который, впрочем, кузине не пересказал, ибо состоял тот в основном из слов непечатных. Те же, что могли бы пройти цензуру, являлись большей частью союзами и междометиями. Гранат был в тот день зол на котенка, который забрался на высокое дерево, после чего наотрез отказался спускаться, несмотря на проливной дождь, и на сестру, что со слезами на глазах, которые, правда, вполне могли оказаться тем самым дождем, умоляла его спасти незадачливого покорителя высоты. Кроме того, он был зол на дерево, ибо оно выросло именно там, где котенок мог его увидеть и использовать для своих тренировок, и даже на служанку, которая принесла ему полотенце, чтобы вытереть волосы только после того, как вытерла этим же полотенцем животное. В общем, Гранат тогда был зол.
- А когда приезжает Виола? – продолжил беседу Лавр, когда все вдоволь налюбовались на гримасу отвращения на лице Сирень.
- Не знаю, – теперь пришел черед Маслиновой вздыхать. – Я писала ей, но получила ответ от ее мамы. Виола уехала куда-то на юг, а уже после этого должна была вернуться. Но когда это будет, неизвестно.
- Разве она не собиралась быть здесь к концу весны? – удивленно приподняла брови Корица.
- Собиралась. Я даже надеялась, что она будет к моему Дню имени. По крайней мере, мы это так планировали. Но мое последнее письмо, похоже, ей не дошло, – и Сирень снова вздохнула, после чего добавила немного тише. – Надеюсь только, что и никто другой его не прочитал.
- Словно кого-то волнуют наши дела. – буркнул Гранат. – Будь уверена, всем плевать.
- Всем да не всем… - строго подняла указательный пальчик Маслиновая. – Фиалковые строги. По мне, так уж слишком строги.
- Строги и воспитаны, – пожал плечами парень.
- Это да…- и Сирень вздохнула третий раз.
- Давай, выкладывай, – обратилась к ней Корица. – А то ты все вздыхаешь и вздыхаешь.
- Жизнь такая.
- Говори, что хотела,- голос Лавровой стал жестче, мигом напомнив всем, какой она была еще неделю назад. И Сирень, подавив испуганный писк, кивнула.
- Меня просто волнует ее отсутствие. И еще этот юг. Что можно было забыть на юге, когда мы здесь, вообще-то, в середине учебного семестра?
- Очень в стиле Виолы, – вставил Гранат, неожиданно почти улыбаясь. Как будто в предвкушении.
- Очень расплывчатое понятие – юг, – заметил Лавр. – Куда конкретно она уехала?
- Они не знают. Говорят, что она просто сказала, что уедет раньше, потому что собирается на юг. И так и сделала. Ни адрес не оставила, куда писать, ничего.
- И снова в стиле Виолы.- улыбка Граната стала шире.
- И сама им не писала уже неделю как.
Лавровые потрясенно замолчали. Выросшие вдали от столицы и ее бурной жизни, они не понимали, как вообще могла молодая особа из хорошего семейства уехать куда-то одна, без слуг или родственников, и даже не оставить адрес. И даже, о Единый, не написать родителям о том, где и у кого она остановилась. Сирень молчала, всем своим видом демонстрируя, что у нее были причины вздыхать, а Гранат улыбался уже так широко, как никогда на памяти пораженных Лавровых.
- По крайней мере, мы знаем, что Виола не изменилась, – сообщил он сестре.
- Ее могли похитить.
Маслиновые обменялись взглядами, которые обычно бывают у людей, которые сталкиваются с одинаковой проблемой, после чего Гранат, не удержавшись, сообщил.
- Это было бы действительно в ее стиле.
И, словно устыдившись сказанного, он спрятал свою улыбку, будто ее и не было. Несколько мгновений они сидели так – девушка со склоненной в печали головой, и молчаливый парень, успокаивающе положивший ладонь ей на плечо. Картина эта показалась Корице до того очаровательной, что она поспешила рассеять молчание, и, просив, хочет ли кто-то еще чаю, с непонятным облегчением увидела, как Маслиновые дернулись совершенно одинаково и отстранились друг от друга, быстро и даже будто бы поспешно.
- В общем, такие дела, – сообщила Сирень, принимая от подруги стакан с черным чаем, в котором, впрочем, льда было явно больше, чем напитка. – Ждем Виолу со дня на день, и это будет длиться долго. Кто знает, сколько ей захочется провести там время. Где бы она ни была.
- Я уверен, что с ней все прекрасно, – ободряюще улыбнулся Лавр. – Я даже думаю, что…
Досказать свою, несомненно, содержательную мысль, он, к сожалению, не успел, так как в следующее мгновение в укромном уголке цветущего сада произошло сразу несколько событий. Лавр замолк, удивлено глядя куда-то за спину девушек, сидевших напротив него, и неожиданно поднялся. Следом за ним обернулись все остальные, после чего Гранат тоже поднялся, Сирень же вскочила, словно ошпаренная, и успела даже открыть рот, чтобы закричать, когда Корица схватила ее ладонь, сильно сжав, и прошептала.
- Молчи. И не делай резких движений.
Маслиновая послушно замолкла, хотя больше всего ей хотелось как раз сделать резкое движение, а лучше несколько, а еще лучше – убежать подальше и побыстрее. Тем не менее, рука подруги держала на удивление крепко, а ее спокойствие внушало надежду на благоприятный исход, хотя какой исход был бы благоприятным в создавшейся ситуации, Сирень сказать не могла. В ужасе она обратила взор на мужчин, и с удивлением обнаружила, что оба они выглядят вполне спокойно. Лавр даже улыбнулся на мгновение, мило и радостно, хотя в глазах его на мгновение мелькнуло что-то, что одновременно напоминало и привычный уже ей гнев Гранат и в то же время отличалось от него, как разнятся удар мечом и укол отравленным кинжалом. Брат же ее был собран и сосредоточен, хотя поза его и выражала то самое небрежное презрение, которое он и испытывал к жизни вообще и к проблемам в частности, и которое так порою пугало ее.
Убедившись, что мужчины чувствуют себя уверенно, а рука подруги, все еще сжимающая ее ладонь, не дрожит, Сирень позволила себе немного расслабиться и решила, что пора уже продолжить дышать, ежели она хочет наблюдать, как будут развиваться события далее. Любопытство, поддерживаемое чувством безопасности, которое внушали ей друзья и брат, победило страх легко, и Маслиновая взглянула на проблему уже более спокойно. Проблема подергала правым ухом, заметила слегка покачивающийся на длинном стебле цветок и, не церемонясь, прихлопнула его лапой. После чего уселась и принялась вылизывать шерсть, обращая на людей столько же внимания, сколько они обращали на облака, которые плывут себе и плывут, а куда – неизвестно. Проблема молчала, молчали и наши герои, и в саду на некоторое время установилась благостная тишина, тут же, впрочем, нарушенная топотом ног и взволнованными окриками.
- Где он? Где дети?
- Я видел, он побежал туда!
- Нет, туда!
- Они ищут его, – шепнула Корица, констатируя очевидный факт.
Сирень кивнула ей, не отрывая взгляда от проблемы, которая перестала вылизываться и насторожила уши. Маслиновая видела тигров только на картинке, и сейчас, когда одно из этих животных было рядом, собиралась насмотреться на него впрок. Правда, девушка всегда считала, что тигры должны быть, как минимум, в несколько раз больше и куда как кровожаднее, но за неимением других вариантов ее устраивал и этот конкретный тигр, тем более что выглядел он вполне симпатично, а животные в личной системе Сирень были либо симпатичными и заслуживали всей полноты ее любви, либо несимпатичными и тогда могли катиться куда угодно, только б от нее подальше. Тигр же, благодаря своим смешным дергающимся ушкам и густым усам, и не в последнюю очередь из-за лап, на которые девушка уже начала посматривать с настойчивым желанием потрогать, заслужил ее благорасположение, и потому Маслиновая не горела желанием отдать его на растерзание учителей, которые начали подбираться к объекту своих поисков.
Первым к ним выбежал Орех, уже успевший снискать сомнительную славу самого смешного преподавателя в Академии, и, внимательно, осмотрев сначала учеников, а потом грозного зверя, одарил присутствующих дружелюбной улыбкой.
- Все живы, как вижу.
- А что вообще происходит? – вопросила Сирень голосом столь холодно-безразличным, что Корица, опасающаяся, как бы подруга не упала в обморок от пережитого испуга, удивленно посмотрела на нее.
- Ловим зверя, – все еще улыбаясь, сообщил Орех. – Зверька, если быть точным.
Тигр в этот момент, видимо, понял, что речь идет о нем, так как подскочил к преподавателю и начал тыкаться в его колено мордой. Тот же нагнулся и потрепал его за ухом, вместо того, чтобы, как полагается любому нормальному человеку, испугаться или хотя бы сделать вид. С момента появления в Академии Орех стал едва ли не главным объектом шуток учеников, ибо был он, по сути, куда менее презентабельным и на вид и в манерах своих, чем требовали того неписанные правила, и даже не пытался исправить сие упущение, относясь к традициям с изрядной долей юмора. Юмор же большая часть его студентов ценить не умела, по крайней мере тот юмор, что отличался от их шуток, что приводило к печальному результату – не только ученики смеялись над Орехом, но и сам он, в душе своей, смеялся над ними, что, впрочем, не мешало мужчине относиться к избалованным детям с искренней симпатией, кою они, к сожалению, не только не ценили, но и даже не видели. Тем не менее, некоторые, в число которых входила и четверка наших героев, относились к Ореху вполне дружелюбно, хотя было ли это истинное дружелюбие или же притворяющееся таковым равнодушие, не смог бы сказать никто.
- Что плохого он вам сделал?- полюбопытствовала Корица, которой тигр понравился с самого начала, в отличие от той же Сирень.
- Ничего, – преподаватель продолжал улыбаться, животное все так же терлось о его ногу. – Однако мог бы.
Лавровая не успела придумать достойного ответа, а ее подруга, хоть и набрала в грудь воздуха для обширной тирады в защиту животных со столь милыми и очаровательными лапами, еще не решилась ее высказать, когда появились еще несколько заинтересованных лиц. Преподаватель литературы и изящной словесности Розмарин поспешил к месту происшествия вместе с юношей Пасленом, чьи и так большие глаза казались сейчас еще больше, то ли от ужаса, то ли от любопытства. Их опередила, впрочем, миниатюрная девушка, бросившаяся к тигру в напрасной попытке оттащить его от ноги Ореха. Она была такая изящная и маленькая, что не смогла бы, кажется, сдвинуть с места и котенка, не говоря уже о более крупном звере, и, тем не менее, девушка настойчиво тянула тигра обеими руками, но, не добившись от него послушания, отпустила и воззрилась на Ореха, пылая справедливым гневом.
- Отдайте Тайку!
Преподаватель смерил ее взглядом, для чего даже ему, такому невысокому, пришлось опускать голову, и, отметив, что на девушке форма Академии, улыбнулся.
- Забирайте.
И, наклонившись, легонько оттолкнул тигра, чего, впрочем, тому хватило, чтобы, не помня себя от возмущения и обиды, податься за утешением к хозяйке, коей, вероятно, и являлась девушка.
- В Академию запрещено приводить животных. На первый раз пусть это будет только предупреждение.
- Но в следующий раз Вы так легко не отделаетесь, леди Виола, – вставил Розмарин.- А о Вашем отсутствии на занятиях поговорим позже.
После чего удалился. Юноша Паслен, который, судя по всему, сдавал что-то этому самому учителю, так как держал в руках книгу, задержался лишь на то время, которого хватило, чтобы раскланяться со всеми присутствующими и, судя по блеску в глазах маленькой девушки, оказавшейся Виолой, покорить ее сердечко. Орех же улыбнулся, потрепал тигра по морде и ушел почти незаметно, так как вся компания была занята разглядыванием Фиалковой, а сама девушка – посыланием восхищенных взглядов вслед Паслену.
Когда же наконец все очнулись, и Сирень хватило воспитания и такта представить Виолу новым друзьям и наоборот, а Лавру – предложить ей чаю, кой юная леди приняла с подобающей случаю благодарностью, Корица смогла рассмотреть знаменитость.
Сказать, что Фиалковая была маленькой, значит, использовать невероятнейшее преуменьшение, ибо девушка была даже ниже и худее Корицы, которая, хоть и, кажется, могла рассыпаться от грубого прикосновения, тем не менее, обладала всеми достоинствами женской фигуры, выраженными в плавных и округлых изгибах ее хрупкого тела. Виола же производила впечатление куклы, куклы фарфоровой и очень хрупкой, и моделью для сей скульптурки служила отнюдь не взрослая зрелая девушка, а, скорее, дитя, так что даже в форме, идеально подогнанной под ее размер, Виола меньше всего походила на ученицу Академии. Не знай Корица, что они, в общем-то, одногодки, она бы легко приняла Фиалковую за ребенка и не усомнилась бы в своем выводе ни на мгновение.
Теперь же Лавровая с возрастающим удивлением смотрела на ту, кого заменила в сердце Сирень и кому должна была вернуть это место. До сего момента девушка никогда не задумывалась, что отношения внутри их четверки могут как-то поменяться с приездом Виолы, но сейчас, глядя на то, как подруги обмениваются лишь им двоим понятными репликами, Лавровая ощутила прилив раздражения. Будь она чуть более склонна к анализу собственных чувств и души, дева сия, несомненно, отметила бы, что раздражение это вызывали у нее намеки Сирень на близкую дружбу с Виолой, и именно подобные намеки были причиной ее плохого настроения, приведшего, в конце концов, к ссоре не далее как месяц назад, в первый день семестра. Корица, впрочем, никогда не задумывалась об этом, потому она лишь констатировала тот факт, что расположение ее испортилось, но постаралась не слишком открыто демонстрировать это, тем более что кузен выглядел вполне довольным расширением их тесного круга. И, дабы не смущать и не портить никому чаепитие, Лавровая обратилась к поглаживанию тигра, кой оказался лишь тигренком, о чем радостно сообщила новая знакомая. Это, правда, было и все ее пояснение, ведь внимание Виолы целиком и полностью принадлежало Сирень, о чем та нисколько не жалела, судя по счастливой улыбке.
- Так зачем ты привезла сюда это животное? – неожиданно спросил Гранат, прервав, тем самым, словоизлияния сестры, которая как раз делилась с Фиалковой очередной порцией новостей.
- Да, действительно, – ничуть не смутилась невоспитанностью брата Сирень. – И что ты делала на юге?
- И где, если позволите спросить, этот юг? – не отстал от друзей Лавр.
- О. – Виола многозначительно улыбнулась.- Я много где была, всего и не упомнишь. Ну а Тайка ко мне сам пристал. Он остался один на свете, не могла же я его бросить. И потом, я всегда хотела котенка.
Корица могла бы отметить, что Тайка был куда больше котенка даже сейчас, а ведь он собирался еще вырасти, но Сирень опередила ее, бросившись осыпать сироту ласками. Ну, по крайней мере, она отлепилась от Фиалковой, которая, впрочем, ничуть не смутилась, и до конца дня наслаждалась разговором с общительным Лавром.
Вернувшись домой все еще не слишком счастливой, Корица наконец задумалась о своем настроении и пришла к неутешительным выводам. Понять, отчего ей более не весело, она не смогла, но состояние это ее пугало и расстраивало, и невозможность что-либо сделать для улучшения ситуации лишь усугубляла дело. Девушка перепробовала почти все известные ей способы, от шоколада до солнечной ванны, и, хотя на личике ее появилась улыбка, отголоски дивной тоски еще томили сердце. Устав от попыток что-то изменить, молодая леди устроилась в своей комнате с томиком романа, название которого вскользь упомянул как-то Орех, ибо настроение настроением, а здравый смысл требовал не терять времени, раз уж на развлечения все равно не тянет. Добравшись до сотой страницы и почти вплотную приблизившись к раскрытию тайны безымянного монастыря, где пропадали юные послушницы, Корица забыла и о собственных проблемах, и обо всем остальном, с замиранием сердца ожидая развязки истории, где красавица Мята осторожно кралась по темному коридору, разыскивая любимую подругу и практически сестру Гортензию. То и дело ловя себя на том, что у нее перехватывает дыхание, Лавровая поняла, почему Орех так дивно улыбнулся, когда с языка его сорвалось невольное упоминание. Помнится, лишь из-за этой странной улыбки она и заинтересовалась, а уж когда кузен удивленно распахнул глаза на ее невинный вопрос, есть ли искомая книга в домашней библиотеке, и сообщил шепотом, что книга есть, но слугам, а особенно любимой гувернантке Примуле, о ее наличии лучше не знать, ибо литература сия относится к разряду скандальных, и, хотя ее и читает вся Старая Столица, старшее поколение подобного категорически не принимает, то и вовсе загорелась идеей ознакомиться с дивным романом, хотя Корица и не была склонна к чтению. Девушка пока не поняла, что делало историю столь уж скандальной, если даже среди изучаемой в Академии литературы было много сюжетов, посвященных куда более ужасающим проблемами, чем пропажа девушек в монастыре, однако то, что «Тайны глубин» не позволяли оторваться от чтения, не подлежало сомнению. Корица даже подумала, что стоит позже предложить книгу Сирень, а еще лучше – поделиться впечатлениями и посмотреть, как Маслиновая будет изнывать от нетерпения в желании получить роман в свои ручки. Мысль эта принесла Лавровой такое удовольствие, что она счастливо рассмеялась и не смогла остановиться даже тогда, когда кузен, постучав, вошел ее проведать.
- Как хорошо, что ты снова веселишься. – улыбнулся он.- Я уж думал, что у тебя началась депрессия.
- Депрессия – не в моем стиле.
- О да, это стиль Виолы. – сообщил братец, который успел составить определенное впечатление от Фиалковой из рассказов Маслиновых и личной беседы и счел девушку очаровательной.
Корица, впрочем, не разделяла его восторгов и, нахмурившись, спросила, что же привело дорогого кузена к ней, только ли беспокойство о ее настроении или что-то иное, куда больше заслуживающее внимания?
- Ты прелестна в своем негодовании, милая кузина. – Лавр, подобно ей самой, сменил тон на более официальный, не переставая, впрочем, улыбаться весело и немного насмешливо. – Ты злишься на Виолу?
- Нет, конечно. Фиалковая очень мила, насколько я могу судить о ней по тому краткому периоду времени, что мы провели сегодня вместе.
- И все же злишься, хоть она и мила.
- Не злюсь.
- Злишься. - кузена, казалось, забавлял их детский спор. – И я даже могу сказать, почему. Сама то ты никогда не поймешь. Хочешь узнать?
Зная, что ни один ответ не может помочь ей сохранить остатки гордости и самообладания, девушка промолчала, зная, впрочем, и то, что молчание подходит к ситуации менее всего. Лавр, однако, ничуть не удивился этому и лишь тихонько фыркнул.
- Тебе ведь не терпится? Но не волнуйся, милая кузина, Сирень никогда не променяет тебя на Виолу.
- То-то она так быстро ту на меня променяла.
- О Единый, ну до чего ты чудесна. Жить с тобой – самое прекрасное, что случалось со мной, дорогая Корица. Не будь так требовательна к Сирень – она скучала по Фиалковой, но не настолько, чтобы забыть о вашей нежной дружбе. Вот увидишь, скоро она вернет тебе все свое внимание.
Корица лишь демонстративно уставилась в книгу в ответ на это, давай брату понять, что разговор окончен, хотя в душе ей стало, право же, немного лучше. Действительно, если подумать, она рассердилась оттого, что Маслиновая вела себя столь невоспитанно, нетактично и даже немного по-хамски, не сказав ей и слова с момента появления Виолы, а нарушение приличий Лавровая всегда воспринимала болезненно. Ежели Сирень станет вести себя чуть лучше, Корица будет полностью удовлетворена, в конце концов, возможно, она еще подружится с Виолой куда теснее, чем с наглой Маслиновой, просто еще не было шанса как следует поговорить с ней. Успокоив себя подобными мыслями, Лавровая вернулась к чтению романа, однако столь тревожившая ее тайна не открылась и на последующих пятидесяти страницах, потом же девушку отвлекли другие дела, а к вечеру, слишком уставшая для чтения, Корица положила книгу в сумку, чтобы полистать в дороге и непременно показать Сирень, ежели та станет вести себя хорошо.

Теперь же автор позволит себе оставить в покое и Лавровых, собиравшихся уже принимать ванну и отправляться спать, и Маслиновых, чей вечер протекал чуть более энергично и немного затянулся, и даже прелестную Фиалковую, которая так увлеклась общением с Сирень, что вернулась домой лишь к ночи, и обратится к еще одному герою, а точнее героине, судьба которой также сыграет свою роль в этом произведении.
Очаровательная Лелия, прибывшая в Академию к началу семестра, обладательница дивных локонов цвета парного молока, рассеянно просматривала записи, сделанные на занятиях по истории мира, и то и дело поглядывала в окно. Темнело поздно, но сумрак уже подбирался к дому, и девушка ощущала некоторое неудобство и легкое неудовольствие, тем более что она еще не ужинала, полная решимости не есть в одиночестве. Однако хозяин дома и ее опекун, назначенный отцом, опаздывал, а, возможно, даже не собирался ночевать сегодня в стенах сего гостеприимного здания, и хотя юная леди продолжала упорно ждать, надеясь на лучшее, в душе ее зрело все более осязаемое раздражение. И это раздражение лишь усиливалось от мысли, что Вереск, Лорд Фуэго, может быть, решил провести ночь в чьих-то жарких объятиях, предпочтя распутную женщину времяпровождению с глупым ребенком.
А Лелия была для него дитем, с тех самых пор, как он подхватил ее, шестилетнюю, на руки и отнес к тому, кого она даже в мыслях называла отцом. Она боялась его, боялась его взгляда и столь редкой улыбки, полной ехидства, боялась его рук, его тени, его голоса. Она испытывала настоящий ужас, когда видела его, ни один ребенок, быть может, не испытывал такого страха и ни один не просыпался столь часто от кошмаров, в которых Лорд Фуэго нес его на руках, тех самых руках, на которых была кровь убитых им людей. Существовал ли в мире человек более ужасный, чем тот, кем являлся Вереск?
Маленькая Лелия испытывала непреодолимое желания спрятаться всякий раз, когда он приходил, но отец доверял ему, и девочка терпела, а потом, когда Лорд небрежно ерошил ее волосы и снова ходил, чтобы вернуться через несколько месяцев и привезти ей сладостей из заморских стран, почти радовалась. И вот теперь он ее опекун. И теперь она любит его.
Девушка и сама не знала, когда ее страх перестал быть страхом и стал чем-то странным, необъяснимым и поначалу ей совсем непонятным, однако это случилось, и вот она ждет того, кого раньше молила бы задержаться. В детстве все было так просто, ее не грызли нелепые мысли, не царапала ревность коготками сердце, не печалило его отношение. О, Вереск так берег ее, как не стерегут иное сокровище, его ведь попросил отец, а Лорд Фуэго по какой-то причине был ему другом, хотя, насколько поняла за свою жизнь Лелия, как раз в друзьях ее опекун не нуждался. И все же, откуда эта тоска, откуда почти истеричная нервозность, зачем это все, если Вереску наплевать, Вереску лишь бы сохранить ее, пока отец не потребует дочь обратно…
Юная леди печально вздохнула, откладывая бесполезные записи, и поняла, что пора ей идти спать. Ужинать не хотелось, а ждать опекуна – словно напрашиваться на общение, которым Фуэго ее все равно не удостоит, как не удостаивал никого, а значит, лишь скажет что-нибудь ехидное и не особо лестное. Она поднялась, оправляя платье, слишком длинное, на ее взгляд, но отчего-то казалось, что Лорду могло бы понравиться, когда входная дверь хлопнула, и из прихожей послышался вежливый голос служанки и властный, спокойный - Вереска. Опекун что-то сказал и вошел в комнату, решительный, как всегда, и, кажется, немного уставший.
- Вы вернулись. – произнесла она, когда Лорд, заметив ее, почтительно склонил голову в приветствии.
- Хорошее наблюдение. Надеюсь, Вы не ждали меня к ужину.
- Я могу поужинать и без Вашего участия.
- Это прекрасно. Как жаль, что спать Вы, похоже, пойти без меня не можете. Вам стоило бы уже видеть десятый сон.
- Еще нет и полуночи. Я не ребенок.
- Конечно. – он равнодушно пожал плечами. – Не забудьте при случае сообщить это своему отцу – он уверен, что Вы давно в кровати.
- Вы виделись с ним?
Лелия порывисто бросилась к опекуну, словно Лорд мог принести с собой какое-то воспоминание, ощущение или намек на него. О, как ей хотелось увидеть отца, но одна она пойти не могла, все ждала, чтобы попросить Лорда о сопровождении, но вот он был там, а ей не сказал. Девушка не замедлила сообщить об этом Фуэго, но он лишь фыркнул пренебрежительно, сообщив, что в следующий раз стоит говорить заранее, и он отвезет ее в родные стены в любой момент, но сегодня им нужно было поговорить лишь вдвоем.
- О, пожалуйста, я бы не стала мешать Вам беседовать о политике, а отец никогда не скрывает от меня ничего.
- Будь это политика, я, несомненно, взял бы Вас – на Ваше скучающее лицо смотреть чрезвычайно забавно. Но Ваш отец сам настоял, что обсуждать столь деликатную тему стоит в Ваше отсутствие.
- И о чем же вы говорили?
- Что за невоспитанная девушка. Но я удовлетворю Ваше неуемное любопытство. Мы говорили о Вас.
- Обо мне?
- Совершенно верно. Сегодня на приеме я, в присутствии всех гостей, попросил Вашего отца разрешения жениться на Вас.
Вереск произнес это так спокойно, что Лелия на секунду не поняла, о чем он говорит, а поняв, замерла, не в силах выразить то, что творилось на душе.
- Вы будете так же невероятно обрадованы, узнав, что отец Ваш дал согласие.
Фуэго насмешливо приподнял одну бровь, ожидая ответа, но смущение, заполнившее душу девушки, было столь велико, что она могла лишь молчать, и на лице ее отражался только испуг, что Вереск, возможно, так пошутил. Заметив, впрочем, этот испуг, Лорд интерпретировал его по-своему.
- Вы, похоже, еще более счастливы, чем я ожидал. Но не стоит лишаться чувств, моя дорогая невеста, я не собираюсь требовать, чтобы церемонию провели незамедлительно. Возможно, Вы даже успеете закончить эту вашу Академию.
И неожиданно наклонившись, Вереск шутливо поцеловал ее в лоб, повергнув деву в еще большее смущение и замешательство, и, отчаянно борясь с собой и, к прискорбию своему, чувствуя, что заливается румянцем, Лелия резко тряхнула головой, освобождаясь таким образом от ласки. Будущий супруг, казалось, ничуть не расстроился этим, и, взяв с нее обещание немедленно отправляться в постель, о, она могла бы пообещать ему что угодно сейчас, Вереск поднялся к себе, а девушка всю ночь обдумывала своей новое положение невесты Лорда Фуэго. Это было столь невероятно, неожиданно и страшно, что сон не шел, не шел до самого рассвета, а потом оказалось, что Вереск уехал с самого утра, и она завтракала одна, как обычно.

@темы: Another Love Story

Комментарии
2010-04-07 в 18:02 

I may be bad. But I'm perfectly good at it ...
Гранат и Лорд Фуэго.
Интересные личности, мой любимый типаж))
Самое интересное было в конце...и что это за отношения между Корицей и кузеном, а?

2010-04-07 в 18:11 

What time is it? - It's Spacetime!
Гранат и Лорд Фуэго.
мои лапусики *_____*

и что это за отношения между Корицей и кузеном, а?
ну.......

2010-04-07 в 18:18 

I may be bad. But I'm perfectly good at it ...
ну-ну, а дальше?))

2010-04-07 в 18:22 

What time is it? - It's Spacetime!
ну-ну, а дальше?))
когда-нибудь... ... ...*_*

   

Осколки Зеркала

главная